Что за небо, о Сахалин, над тобою? Невероятно широкое небо,

должно быть, всё в тучах или горящее жуткой лазурью, военной нежностью.

Сахалин как мечта, для которой не жалко и жизни,

ты любовь, ты идея и родина; больше, ты как последняя связь с миром живых. 

Русская речь нынче только в музее, а всё остальное есть обесценение речи,

и да простят мне друзья, не отвечающие на мои письма.

Всё вокруг борзое; я же люблю тишину; всё лишь иллюзия;

чтобы не забираться в дебри кустов сахалинских, скажу, что я слишком плотная

для всех живших и погребённых иллюзий; нет ни одной не погребённой.

Радость умирания надежды, или, на языке безответного мира, мечты,

не сравнится с радостью родов свободы. Тянется грусть, а досада легче со временем,

оболгана красота, дар изъеден червями; дремлет седой Сахалин.

Сайра идёт на огонь, на красный фонарь. Ты смотришь, о сердце моё, человек,

ты говоришь мне, что невозможно не смотреть на гибельный этот поход,

что нечто есть в нём вроде восторга от поражения, той же мечты, осьминогая сладость.

Для меня Сахалин молчалив и бессвязен, как будто младенец,

он беззащитен как тяжкоболящий. Сахалин прекрасен не своей удалённостью

или близостью русского слова, а досками тощих строений,

ходящих над жабрами рыб золотых из финала вселенной,

он прекрасен ветрами и чудо-волнами, и налившейся вишней в солёной воде.

Сахалин как поэзия нынче; кроме туземцев любят его лишь чудаки,

но мы с тобой тоже любим его. Благослови этот остров изгоев; на изнанке всего бытия,

в ожиданье Суда, мы  с тобой там пребудем. Волны касаются берега, будто спросонья

один человек узнаёт о другом, жив ли тот, или умер касаньем пугливой ладони.

Здесь объятия волн совершенны, и нет никаких других, которым душу можно доверить.

Берег жив; на пространствах его лежат трепетные стручки кальмаров,

как вести о давно пережитом на той стороне бытия. Скалы наполнены птицами.

Здесь, на ограниченной океаном земле, никто не ищет во мне досужего смысла,

никто не ищет в стихах моих слова напрасного, жёстко собранной формы,

здесь в отлив обнажается дно откровений, а в прилив возникает дыханье свыше.

В ясный день воды моря пронизаны солнцем. В шторм и почва сама промокает,

кажется, что последняя эта обитель идёт на дно как некое судно.

Тогда, отводя словом прочь безумные локоны тьмы, наблюдая излучины мрака

посылаю свои эс-о-эс, не смущаясь, что надо просить. Ведь просить мне нельзя,

я пришпилена гордостью к одному способу существования:

никогда не проси, лучшее раздари и мирись с тем, что о тебе просто забыли.

Но когда волновая мгла из финала вселенной сюда достигает,

я пишу и звоню, как покойница, и мне отвечают с разной степенью чувства.

Вдруг поглощая его, я смиряюсь с бессильем юдольским, а дыхание мглы угасает,

уступая лучам невечерним над неизмеримым моим побережьем.

Сахалин как поэзия. Огромна цена расстоянья, это мера спасения,

мера новой  и радостной жизни, в которой нет и напоминания о безвестности чуда.

Отсюда  

http://russgulliver.narod.ru/Chernykh_IN.pdf

Результаты голосования

Рейтинг: 0.0, Голоса: 0