КЕКОВА (Кондрашина) Светлана Васильевна родилась в 1951 году в городе Александровск Сахалинской области. Окончила филологический факультет Саратовского университета. Работает в Саратовском педагогическом институте. Поэтические сборники: «Стихи о пространстве и времени» (1995), «Песочные часы» (1995), «По обе стороны имени» (1995), «Короткие письма» (1997), «Восточный калейдоскоп» (2001), «Плач о древе жизни» (2006). Лауреат Малой премии имени Аполлона Григорьева. Живёт в Саратове.

"Помолчи, не говори ни слова..."
"Чуть помедлив, вздохнёшь, уходя..."
"Утром вербы срезать ветку..."
"Не лодырь, не завистник..."
"На холмах, на барханах и дюнах..."
"Хлеб горячий саратовской выпечки..."
"…И вот опять, на лете ставя крест..."
"В лесу прохладном цветёт кислица"
"Уже пора за стол садиться..."
"В объятьях неба нет желанья власти..."
"Протекает жизнь сквозь сердечный клапан..."

* * *

Помолчи, не говори ни слова:

где-то птица мелкая поёт...

Жизнь вокруг соснова и елова –

колется, а плакать не даёт.

-

Вот стоят деревья-соборяне,

дивные высокие дубы.

Я хожу по ягодной поляне,

собираю красные грибы.

-

От моих усилий мало толка:

тронешь шляпку – и прилипла к ней

жёлтая сосновая иголка

и другая – чуть позеленей.

-

Спутники мои оторопели,

спрятались, попадали в траву.

Я кричу, пугая птичьи трели,

жалобное детское «ау!».

-

В небе виден месяца осколок,

где-то рядом озеро блестит,

падают на землю иглы ёлок,

и листва на дубе шелестит.

* * *

Чуть помедлив, вздохнёшь, уходя,

в темноте безнадёжно кивая

на распятое тело дождя,

на расколотый череп трамвая,

-

на его обнажившийся мозг,

искорёженный временем, ржавый,

на закрытый газетный киоск

и звезду над Российской державой.

-

Ветер грубо срывает с ветвей

предпоследние призраки плоти,

словно жизнь не бывает мертвей

в человеке, в душе и природе.

-

Ты покинул родные места,

но в глуши, над больницею земской,

словно призрак, блуждает звезда

отраженьем звезды Вифлеемской.

-

Спи, несчастная, как тебя звать?

Ты, на г?ре родившая сына,

на железную ляжешь кровать,

и приснится тебе вся небесная рать

и какого-то грека картина:

-

В бывшей церкви стоят пастухи,

бродит скот в алтаре за крещальней,

средь соломенной светлой трухи

спит дитя всё светлей и печальней.

-

Возле яслей четыре вола

наклонили могучие выи...

-

Да, у времени есть зеркала

и огромные рамы кривые.

* * *

1

Утром вербы срезать ветку

и потрогать тонкий ствол…

Постелить клеёнку в клетку

на большой дубовый стол,

зачерпнуть святой водицы

в узкий ковшик жестяной.

Видишь – ангелы и птицы

делят трапезу со мной?

Скрипнет старая калитка,

дрогнет воздуха вуаль,

электрическая плитка

изогнёт свою спираль,

а потом огнём нальётся

и начнёт в ночи светить,

будет воду из колодца

в медной кружке кипятить.

-

Затрещит на стенке счётчик,

словно маленький сверчок,

ангел, как усталый лётчик,

плащ повесит на крючок.

И за стол дубовый сядет,

словно он пришёл домой,

и крылом меня погладит,

и заплачет.

Боже мой…

2

Облетела листьев груда

с веток старых тополей.

Из небесного сосуда

изливается елей

и кропит крестообразно

руки, грудь, чело, уста…

Жизнь болтлива, несуразна,

окаянна, нечиста.

Издавая запах тлена,

листьев гаснущая плоть

тихо плачет, ждёт смиренно,

что простит её Господь.

* * *

Не лодырь, не завистник,

сухая голова –

цветёт тысячелистник,

солдатская трава.

Роса на хвойных лапах

как слёзы маеты…

Но этот горький запах

и мелкие цветы,

зелёно-серый стебель

среди лесных шпалер…

А рядом то фельдфебель,

то унтер-офицер…

Но он глядит с любовью

сквозь призрачную синь

туда, где долю вдовью

клянёт трава-полынь.

* * *

На холмах, на барханах и дюнах

спят слова в карнавальных костюмах,

а над ними свои виражи

совершают стрижи-голодранцы.

Листья кружатся в медленном танце.

Светит солнце сквозь облако лжи.

-

В этом странном пейзаже эпохи

постмодерна

последние крохи

слов

клюют воробьи-старики.

Мёрзнет длинное тело реки.

-

И поэт со своею подругой –

верной стопкой с зелёным вином –

почему-то уснул под Калугой

на летящем коне вороном.

-

Что во сне ты, единственный, видишь

сквозь последнюю лупу слезы?

– Я не знаю. Наверное, Китеж

на стеклянном крыле стрекозы.

* * *

Татьяне Кан

-

Хлеб горячий саратовской выпечки,

свет, летящий с небесных высот...

Ходит ангел под липами в Липецке

с длинным шлейфом сияющих нот.

-

Отломи же хрустящую корочку,

не томись непонятной виной –

пусть под липами в платьях с оборочкой

путешествует запах ржаной.

-

Льются звуки, как ливень лирический, –

вертикальное море судьбы, –

только хор замирает сферический

под архангельский голос трубы.

-

Что за дни нам для радости выпали!

Знаю я: где-то там, вдалеке,

ходит ангел под бедными липами

с остывающим хлебом в руке.

* * *

…И вот опять, на лете ставя крест,

идёт сентябрь на ярмарку невест.

Узор по лаку золотом, как Палех,

ведёт сентябрь. Его причудлив вкус.

И хоровод рябин в пунцовых шалях,

и гроздь рябины в нитках красных бус,

и стройность лип, листвою сердцевидной

украшенных, как шуткой необидной

украшена порой бывает речь, –

всё видит он. Всё хочет он облечь

в парчу и шёлк, в роскошные наряды.

А в небе облаков белеют гряды.

Мгновенные воздушные холмы,

они твердят, что жизнь, как осень, минет,

хоть тополь на ночь золотой чалмы

с лихой своей головушки не снимет.

Сентябрь, сентябрь…

В какую он игру

играет, и кому он шлёт угрозы?

Вот клёны, как татары на юру,

стоят вокруг красавицы берёзы.

Вот распластал багровый виноград

свою листву по старому забору,

опять сороки затевают ссору,

кропит металл кладбищенских оград

холодный дождь, и первому узору

морозному никто ещё не рад.

* * *

В лесу прохладном цветёт кислица

и слышится песнь дрозда.

Душа проводит два дня как птица,

ища для себя гнезда.

-

Душа не может в озёрной глади

увидеть своё лицо –

иконой неба в цветном окладе

становится озерцо.

-

Земля покрыла сухое тело,

на землю легла сирень…

Какую песню неслышно пела

душа моя в третий день?

-

Да, ей, бездомной, уже не надо

Цветную листать Триодь –

селенья рая и пропасть ада

покажет душе Господь.

-

И будет ветка стекло царапать

и солнце сиять, как медь,

и будут слёзы неслышно капать,

а сердце – страдать и петь.

* * *

Уже пора за стол садиться,

пустые рюмки ставить в ряд…

Мы так же хлеб едим, как птицы

клюют созревший виноград.

-

Берёза ветку завитую

опустит вдруг на тротуар…

Мы так же воду пьём святую,

как пчёлы в поле пьют нектар.

-

Вдруг загудит над этим полем

грозы могучий контрабас…

Мы так детей своих неволим,

как ангелы целуют нас.

-

Но как, скажи, нам научиться

на перекрёстке двух дорог

так полюбить цветок и птицу,

как человека любит Бог?

* * *

В объятьях неба нет желанья власти:

там ласточка висит на волоске,

о смысле жизни, о природе страсти

на варварском щебечет языке.

-

Её подруги строят дом на склоне

какого-то убогого холма.

Стоит у речки старый клён в короне,

как стих из покаянного псалма.

-

В воздушной синеве, по бездорожью

отчаянные носятся стрижи…

Как мне сложить псалом во славу Божью,

невидимая ласточка, скажи?

-

Как мне найти тот тихий рай под ивой,

тот детский неприкаянный пустырь,

где муравей, монах нищелюбивый,

зовёт проворных братьев в монастырь?

-

Как мне войти вторично в эти воды,

где некогда в безоблачном раю

Священное Писание природы

вошло навеки в плоть и кровь мою?

* * *

Протекает жизнь сквозь сердечный клапан,

как река, – в смятении и тоске.

Но стоит, как стражник, на задних лапах

богомол на розовом лепестке.

-

Получает визу в небесном МИДе,

и летит на юг журавлей семья,

тихо спит в коричневой пирамиде

золотая мумия муравья.

-

А сверчок, исполненный тайной грусти,

запускает звука веретено.

Дети белых бабочек спят в капусте,

стрекоза лиловое пьёт вино.

-

Воробьи в ветвях собирают вече,

чтоб потом спокойно уснуть в ночи.

Человек, владеющий даром речи,

где твои медсёстры, твои врачи?

-

Неужели это – ветла в овраге,

молодой сверчок на своём шестке,

муравей в расписанном саркофаге,

богомол на розовом лепестке?

Результаты голосования

Рейтинг: 0.0, Голоса: 0